вдохновляющая преданность
Истинное «я», или душа, обитает в теле материальных чувств и испытывает страдания мира посредством рождения, старения, болезни и смерти, неустанно ища временное удовольствие и счастье. Не в силах понять, что находится за завесой иллюзии, душа безмолвно страдает, не зная, где найдет безусловную любовь и вечный покой. Однако после бесчисленных рождений некоторые искренние души получают бесценную удачу признать, что Кришна — это Бог, и найти подлинного гуру, который научит их идти по пути Бхакти.
Свами БВ Махавир
Свами БВ Махавир
Кажущееся Совершенство
Я храню воспоминания о солнечном детстве, когда жил под голубым небом южной части Рио. Я вырос в пентхаусе в Копакабане, окруженный любовью, был первым ребенком, племянником и внуком богатой католической семьи. Мои прабабушки и прадедушки жили на Атлантик Авеню с видом на море, где мы всегда собирались в канун Нового года. У меня была возможность учиться в лучших колледжах, всегда было много друзей, я был хорош в спорте и всегда получал хорошие оценки.
Я научился перемещаться между мирами естественным образом. В нашем загородном доме и на ферме для меня не существовало социальных границ; в кругу друзей всегда были дети всех социальных уровней. Моя семья всегда дорожила смирением и абсолютным уважением к кому-либо, независимо от их социального статуса. Возможно, благодаря этому спокойному и примиряющему характеру я смог прожить детство и юность, не втянув себя ни в одну ссору.
Все казалось идеальным — жизнь, о которой многие мечтают. Однако по мере того, как я рос, в моем сердце эхом раздавался шепот беспокойства. Наблюдая за членами своей семьи, я заметил болезненное противоречие: хотя у них были все возможности, счастье ускользало от них, а конфликты были постоянными. Несказанная тоска, скрытая под поверхностью этого кажущегося совершенства, побудила меня сделать вывод, что не стоит воспроизводить эту модель жизни.
Я Вопрошаю, Значит Существую
В возрасте 11 лет книга о кубинской революции превратила Че Гевару в моего первого кумира. Следуя юношескому импульсу, я принял стиль и поведение подрывника: я отрастил волосы, надел серьги, слушал рок-н-ролл и вставал в позу перед любым авторитетом. Я считал себя обладателем неоспоримой истины и называл отчужденными тех, кто не соглашался со мной. Я не понимал, что я заложник еще более тонкого отчуждения.
Даже не ведая о том, вопрошающий импульс содержал в себе семя моего духовного поиска. Веданта-сутра учит, что пробуждение души начинается именно с вопросов — атхато брахма джиджнаса — "мы должны задавать вопросы об Абсолютной Истине". Вопрошать о собственном существовании - это то, что отличает человека от животных.
Однако, сегодня я говорю трагикомическим тоном, что "моим величайшим грехом было то, что я был коммунистом". Со временем я понял, что диктаторские режимы под любым флагом являются противоположностью свободы. Я понял, что доктрины, навязанные силой под предлогом того, что они являются хранителями добродетели и альтруизма, неизбежно привели к тоталитарным режимам и геноциду. Привлеченные триединой утопией Французской революции свободы, равенства и братства, незрелые молодые люди не могут понять лицемерие коммунизма.
Даже не ведая о том, вопрошающий импульс содержал в себе семя моего духовного поиска. Веданта-сутра учит, что пробуждение души начинается именно с вопросов — атхато брахма джиджнаса — "мы должны задавать вопросы об Абсолютной Истине". Вопрошать о собственном существовании - это то, что отличает человека от животных.
Однако, сегодня я говорю трагикомическим тоном, что "моим величайшим грехом было то, что я был коммунистом". Со временем я понял, что диктаторские режимы под любым флагом являются противоположностью свободы. Я понял, что доктрины, навязанные силой под предлогом того, что они являются хранителями добродетели и альтруизма, неизбежно привели к тоталитарным режимам и геноциду. Привлеченные триединой утопией Французской революции свободы, равенства и братства, незрелые молодые люди не могут понять лицемерие коммунизма.
Отрешенность и Свобода
В 1995 году, в возрасте 15 лет, под влиянием моей бабушки по материнской линии, я погрузился в изучение религий, эзотерики, магии, йоги, медитации и был посвящен в Рейки. Когда я приходил к ней домой, вместо того чтобы смотреть телевизор, мы садились медитировать и беседовали о тайнах жизни. Именно в это время в моем сознании был первый проблеск о важности монашеской жизни.
Мы находимся под влиянием политико-культурной среды, в которой живем, однако, именно наши собственные материальные желания заключают нас в тюрьму. Существование внешнего заключения напрямую связано с внутренним. Майя использует наши же слабости, чтобы поработить нас. Из-за ложной потребности удовлетворить наши собственные чувства, мы становимся заложниками материальных желаний. Тогда я понял, что, если стану таким же отрешенным, как йог или святой, меня никогда не смогут поработить чувства, разум, правительство или майя.
Мы находимся под влиянием политико-культурной среды, в которой живем, однако, именно наши собственные материальные желания заключают нас в тюрьму. Существование внешнего заключения напрямую связано с внутренним. Майя использует наши же слабости, чтобы поработить нас. Из-за ложной потребности удовлетворить наши собственные чувства, мы становимся заложниками материальных желаний. Тогда я понял, что, если стану таким же отрешенным, как йог или святой, меня никогда не смогут поработить чувства, разум, правительство или майя.
Жизнь в Трущобах
Мои поиски свободы были не просто юношеской прихотью, а этической необходимостью. Я был на передовой студенческих, политических и социальных движений и посвятил себя обучению молодежи и взрослых, в основном движимый заблуждением классовой борьбы. Конечно, это привело к очень большому внутреннему конфликту: как примирить мои революционные идеалы с привилегиями моего класса?
Комфорт и деликатесы элиты стали горькими в моем восприятии неравного мира; моя позиция в классовой борьбе требовала согласованности. Недостаточно было взывать к равенству: я должен был отказаться от своих привилегий, чтобы не чувствовать себя виноватым в страданиях других. Именно тогда в возрасте 17 лет я поменял кондоминиум (жилая собственность), где я жил с родителями в лагуне Родриго-де-Фрейтас, на многоквартирный дом в Морро-да-Провиденсия, за Центральной Бразилией, в округе Рио. Для многих фавела (трущоба) является синонимом страха; для меня она была синонимом свободы.
Хотя вся моя семья выступала против перемен и направляла в мою сторону бесчисленные критические замечания, я был убежден, что нахожусь на правильном пути. Как говорил поэт Тобиас Баррето: «Из камней, которые бросают в меня, я возведу алтарь».
Мы не должны быть жертвами; ничто не может помешать нам двигаться вперед, кроме нас самих. Мы не можем полагаться на других - будь то политика, культура, семья и государство - чтобы продвигаться в поисках нашей свободы и духовной эволюции. Даже если бы эта борьба была утопией, стоило бы умереть, сражаясь, чем соответствовать. Конформизм (склонность подстраиваться под мнение большинства) был бы моим худшим поражением.
Комфорт и деликатесы элиты стали горькими в моем восприятии неравного мира; моя позиция в классовой борьбе требовала согласованности. Недостаточно было взывать к равенству: я должен был отказаться от своих привилегий, чтобы не чувствовать себя виноватым в страданиях других. Именно тогда в возрасте 17 лет я поменял кондоминиум (жилая собственность), где я жил с родителями в лагуне Родриго-де-Фрейтас, на многоквартирный дом в Морро-да-Провиденсия, за Центральной Бразилией, в округе Рио. Для многих фавела (трущоба) является синонимом страха; для меня она была синонимом свободы.
Хотя вся моя семья выступала против перемен и направляла в мою сторону бесчисленные критические замечания, я был убежден, что нахожусь на правильном пути. Как говорил поэт Тобиас Баррето: «Из камней, которые бросают в меня, я возведу алтарь».
Мы не должны быть жертвами; ничто не может помешать нам двигаться вперед, кроме нас самих. Мы не можем полагаться на других - будь то политика, культура, семья и государство - чтобы продвигаться в поисках нашей свободы и духовной эволюции. Даже если бы эта борьба была утопией, стоило бы умереть, сражаясь, чем соответствовать. Конформизм (склонность подстраиваться под мнение большинства) был бы моим худшим поражением.
